Рождение маньяка (ч.1)

«Ктo oтвoрит aнгeлaм кaлитку,
 всю жизнь будeт слышaть, 
кaк дeмoны стучaт в вoрoтa».

Xoчу рaсскaзaть вaм свoю историю. Толчком к написанию этой серии рассказов послужил сериал «Метод», удивительным образом перекликающийся с событиями в мой жизни. В ней нет ни капли выдумки. Как относиться к написанному, дело ваше, прежде чем выносить суждение, задумайтесь, а вы себя знаете? Уверены?..

Лето, Урал, большой, промышленный, могучий, скрывающий за разноцветными дымами тяжелых производств легенды и предания о Хозяйке Медной Горы, Серебряном Копытце и Даниле Мастере… В далеких 80-х годах прошлого столетия еще не было наркоманов, такого количество алкоголиков и всех прелестей дикого капитализма. Тихие застойные 80-е с двумя каналами телевидения, кассетными магнитофонами и гитарами во дворах. С жигулевским пивом в 3-литровых банках и бидонах, с рабочими автобусами, везущими непроснувшихся работяг к первой смене…

Лето, панельная одноподъездная девятиэтажная «свечка» одиноко стоит на окраине рабочего района, дальше продолжаются стройки, частный сектор, с покосившимися деревянными домишками и удобствами во дворе. В пространстве под балконом сижу 12-тилетний я и, щурясь от летнего солнышка, наблюдаю как по выщербленному бетону ползет насекомое на длинных, переломленных «в суставах» ногах. Пацаны называли его «сороконожкой», я думаю, это не так. Запах цветов, маниакально разводимых в палисадниках бабульками, высохших человеческих экскрементов, полыни и амброзии, запахи раскопанных котлованов и теплотрасс, запах гудрона и рубероида — лето.

Привело меня сюда не праздное любопытство, я взволнован, дыхание сбито, я слежу за ней… По улице, покачивая капроновой авоськой, идет она — девчонка лет 14, платье, сшитое матерью по выкройкам из Бурда Моден, белые носочки, сандалии. Она идет из продуктового магазина с треугольными пакетами молока, подернутыми влагой и чуть сочащимся содержимым, булкой серого ржаного хлеба и белой «горбулкой», в руках бумажный стаканчик с ягодным мороженым, которое она лижет, пренебрегая деревянной палочкой. Короткая стрижка «под мальчика», покусанные комарами ноги — пионерское лето…

Я заметил ее еще у магазина и слежу за ней, провожая до ее дома. Слежу как советский разведчик за немецким шпионом, как сыщик за коварным преступником. Веду ее до подъезда, прячась за палисадниками, осторожно выглядывая из-за углов… Вот, похоже, ее подъезд, дверь с пружиной от эспандера распахнута и подперта кирпичом — подъезд проветривается, добавляя к городским запахам свой букет из кошачьей мочи, краски от «капитального» ремонта, мусоропровода и жарящейся на чьей-то кухне картошки. Беззаботные 80-е, о домофонах еще не слышали, ключи от дверей все еще держат под ковриками. Девочка шагает в прохладную глубину, проходит тамбур, слева незапертая дверь в подвал, поднимается на один пролет, мимо почтовых ящиков к площадке лифта, давит на подплавленную хулиганами кнопку. Я наблюдаю за ней, уже из тамбура, слышу, что лифт пришел и она входит в него одна… То, что нужно!

Кидаюсь в уже закрывающиеся двери лифта, девчонка замирает от неожиданности, лифт ударяется в препятствие, двери откатываются назад. На долю секунды ловлю взгляд округлившихся глаз, бросаюсь на нее и лезу под платье, хватаю за голые ноги, попу, куда еще успеваю дотянуться. Она не кричит, Эта не кричит, а бросив авоську отстраняется и что есть силы лупит меня ладошками по голове, спине. Больно, но это не важно, я вырываюсь, она пытается схватить меня, чтобы лупцевать с еще большей силой, но я в один прыжок проношусь над лестничным пролетом и как снаряд, запущенный древней баллистой, выбегаю на улицу, бегу к ближайшему углу, ныряю на бетонную отмостку у балконов, натыкаюсь на какое-то подобие палисадников, падаю, разбиваю ногу в кровь, вскакиваю и мчусь с незабываемым ощущением победы и, кажется, сама удача ласкает летним знойным ветерком мое пылающее лицо.

Скажу сразу, таких девочек было много, следователи называют это сухим словом «эпизод», содержащим в себе презрение, неотвратимость меры социальной защиты, законченное дело. А дела так и не появилось, меня пытались поймать родители, в милиции говорили о странных хулиганах, появившихся в районе, но все было впустую. Девочки ругались, дрались, пугались, злились, иногда кричали. Я выработал методику охоты, правила безопасности, в общем, я хулиганил. Дерзко и безнаказанно.

А еще я любил разводить костры. Там же, под балконами, и кидать в них все, что мог собрать. Ко мне присоединялись соседские мальчишки, нас гоняли, пару раз приходил участковый по вызову, закончилось ничем. Так же на уровне нравоучений и разговоров. А я сказал, что папа был начальником милиции в этом районе? Нет? Это многое объясняет, не правда ли? Укладывается в клише безнаказанности… Да? А вот нет. Отец ничего не знал, иначе, думаю, писать эти строки мне было бы нечем, а может и некому. Просто я с детства слышал, как работает милиция, читал журналы по криминалистике, не до конца понятные, но завораживающие фотографиями с мест преступлений, знал, как выполняются поквартирные обходы, опрос свидетелей, регистрируются заявления. Знал, и старался обезопасить себя, как показывает практика – удачно.

«Это кажущийся выбор. На самом деле его нет.
В жизни часто так бывает, когда ты «как будто выбираешь», 
хотя у тебя просто нет другого выбора…»

Я стал охотником. Не пугайтесь, еще все не так плохо, значительно позже мы переехали в другую часть страны, и в горах я стал охотником, удачливым. Птица, зверь, я был молод, азартен, горяч, прекрасно знал свои горы, а потом развалился Союз и началась война, я вполне закономерно, в силу своего возраста, стал проводником. Водил караваны с добровольцами, оружием, медикаментами. И убил своего первого. Врага. Настоящего, бородатого…

Автомат висел на шее, солнце обжигало лицо и кисти рук, лежащих на раскаленном, пахнущем оружейной смазкой железе. Я быстро поднимался по тропинке, идущей сквозь урочище на горную гряду, в весенней растительности раскрашенной великолепием горных цветов, жужжали насекомые, навязчиво кусая потное лицо, парило от небольшого затоптанного животными озерка, пахло навозом и буйволиной мочой. Осыпь известняковых камушков обожгла страхом, кто-то поднимался по тропинке, кто-то или что-то, прятаться было некуда, урочище как на ладони, я снял АКМ с предохранителя, чуть повел дулом вперед, а он выскочил на меня неожиданно, с рюкзаком из-под гранатометных выстрелов, с автоматом на шее, время остановилось, и я видел, как струйки пота чертят бороздки по его обожженным солнцем грязным щекам и теряются в бороде. Видел глаза, расширяющиеся, с остановившимися зрачками, я прыгнул, как тогда в лифте, бросился вперед, ударил скошенным срезом пламегасителя куда-то в живот и когда дуло автомата врезалось в «лифчик» разгрузки – нажал на спуск. Пули входили в диафрагму, он обвис на автомате, а спина расцветала вырванными кусками человеческой плоти, раздробленный позвоночник, пробитые легкие, сердце, печень, желудок… Он по инерции стал заваливаться на меня, сверху послышались крики, завязался бой между догонявшим меня отрядом и противником, попав под перекрестный огонь, я упал, прикрываясь трупом… Он умирал, глядя мне в глаза, темная кровь булькала и текла из его рта мне в лицо, умерев практически мгновенно, он подарил мне последний танец агонизирующего человеческого тела, его кровь заливала мне лицо, его глаза стекленели, слов не было… Это был не человек, а кусок искромсанного мяса, в обмен на свою жизнь, оставивший мне мою. Это был честный обмен…

Вы говорите: «Всю мою сознательную жизнь».
 Но, это неправда. Лучше говорите: «Всю мою бессознательную жизнь».

Мирная жизнь. Знаете, была трудно. Но я завел семью, детей. Не пью и не курю до сих пор, все, что происходит со мной, происходит исключительно в трезвом уме и здравой памяти. Была нужда, из нужды появилась ферма. Забивать приходилось мне. Хладнокровно, спокойно, причиняя как можно меньше страданий животным. Одним движением я валил козу на бок, сбоку подхватывая ноги и толкая плечом в бок, выхватывал Ka-Bar из ножен и перерезал горло, бывало, по густой шерсти лезвие лишь слегка разрезало горло, я разворачивал лезвие и протыкал горло от позвоночника наружу, прижав агонизирующее животное к земле, каждый раз я видел его глаза, того бородача, казалось, прямоугольные козьи зрачки расширялись, превращаясь в человеческие, я вглядывался в них, ища ответа на вопрос, что он мог мне тогда сказать?.. Там на вершине урочища.

«Пистолет дает ложное чувство защищенности. Пистолет — не союзник, а враг, потому, что не пистолет заботится о человеке, а человек о нем. Нож — кратчайший путь к оппоненту. Управлять им проще, а значит, нож надежнее».

А знаете, я понял, что самое важное в ноже, чувствовать ощущение – опережать им удар, стремясь получить то самое чувство рассекаемой клинком плоти, какие-то доли секунды, жертва еще жива, но, уже мертва и ты подсознательно чувствуешь, как сталь рассекает от сонной артерии трахею, мышцы, сухожилия, серрейтор скоблит по позвоночному столбу, жертва не понимает случившегося, но уже окончательно и бесповоротно мертва…

А еще я чувствую их. Кого? Людей, кто осмелился перешагнуть черту, в их облике что-то есть, звериное, невысказанное, жесткое. Я вижу их в толпе, охотящихся, они цепляют меня неожиданным блеском глаз, на какое-то мгновение, я понимаю, что и они видят меня, маленькая искорка проскальзывает, как опознание «свой-чужой», и.. мы расходимся, растворяемся в толпе, сливаемся с деловым потоком повседневной жизни.
Чужие ли они мне? Я не знаю до сих пор. Это есть во мне, это я, но, где-то глубоко внутри, и каким будет продолжение этой истории, я не знаю…